Встав по будильнику в семь часов, Серафима быстренько уложила волосы феном, отчего те вздыбились так, будто их оскорбили, накрасила все, что можно было накрасить, и направилась к зеркалу.
– Сегодня я как-то вызывающе хороша, – с сожалением поцокала она языком.
Еще бы не сожалеть! Хороша она была от силы раза два в году – строго на Восьмое марта, когда все женщины выглядят великолепно, и еще отчего-то в родительский день, когда требуется смотреться серенько и скорбно. Сегодня тоже вид должен был быть убогим, так Алисе Гавриловне удобнее было бы перед мойщицей окон раскрыться. Однако ж щеки Кукуевой пылали абрикосовым румянцем, накрашенные глаза сверкали, а губы лукаво извивались и выглядели похотливо.
Серафима еще раз посмотрела на себя, красивую, и пошла смывать великолепие.
Теперь перед зеркалом стояла потертая жизнью взлохмаченная тетка с ведром в руках и с половой тряпкой на плече.
– Кошмар, просто ужас. Как это негуманно: у женщины и без того горе, а тут еще я, как привет от мужа с нового места жительства, – уныло оценила Серафима свой образ и поплелась к Костеренко.
Возле подъезда безутешной вдовы Кукуева догадалась поднять голову на окна Алисы Гавриловны. Они уже были с Лилькой в ее квартире, поэтому вычислить окошки большого труда не составило. Так вот – они не горели.
– Вот черт! – ругнулась Серафима. – Она еще спит, наверное. Это сколько ж сейчас времени? О, всего-то без десяти восемь. Я бы еще спала…
Пока Кукуева размышляла, удобно ли несчастную вдову будить в столь ранний час, из подъезда вышла женщина с дохлым голубем в руках.
– Это не ты? – строго спросила она у Серафимы.
– Я, а что случилось? – насторожилась та.
– Ну и на фига?
Разговор носил несколько странный характер. Серафима пригляделась к женщине и вдруг узнала ту даму, которая стояла на лестничной площадке в день похорон, пуская кольца дыма в мужском коллективе. Они тогда с Лилькой представились работниками конкурирующей фирмы, а потом спешно удрали, дабы не навлекать лишних расспросов. И вот теперь эта соседка стояла перед Серафимой и размахивала тушкой голубя.