Но если бы мне даже захотелось, я не смог бы из-за темноты прочитать, что советует мне мудрая рыбка Эннид, похожая на ощупь через ткань на еловую шишку.

Да я этого совсем и не хотел. Я только однажды собирался прочитать записку: когда мы качались на обломках «Джона Лондона» и я рассказывал Бэйквеллу про Эннид. Нас целую неделю носило по штормовому морю, но тем не менее я не ощущал себя совсем уж отчаявшимся. Поэтому рыбка осталась в кармане. И сейчас я не буду ее вынимать.

Поспать, что ли? Есть, сэр, немножко вздремну. Смелее, Мерс! Смело устрою постель из резиновых сапог. До большого свистка еще есть время. Лишь когда толстяк «Эндьюранс» выйдет в открытое море и возьмет курс на Южную Георгию, пути назад для него не будет.

Когда идешь во льды, имеет значение каждый день. Даже Шеклтон не сможет пересечь Антарктиду зимой. И все-таки Бэйквеллу надо дождаться удобного случая, чтобы извлечь меня из шкафа и поставить перед шкипером. Так что рано или поздно я вылезу наружу… эх, вот только проклятая темнота. Не важно, в каком настроении будет капитан Убрели, — в плохом, потому что паруса на ветру вздуваются до самого грот-бом-брам-рея, или хорошем, потому что Сэр, радующийся как ребенок, положит ему руку на плечо, — капитан все равно разорется, когда я встану перед ним в своей светло-голубой штормовке и начну тереть руками глаза, ослепнув на время от хлынувшего света.

«Джон Лондон» был одной из тех грузовых шхун, что перед войной ходили по южноамериканским линиям. Большую часть из них составляли трехмачтовики с дополнительными двигателями, перевозившие тяжелые изделия из стали и железа, а также лес. Это были старые изношенные посудины, часто навещавшие доки. Старина «Джон Лондон» работал по контракту на одну компанию из Суонси; с трюмом, полным шпал, курсировал он много лет между Уэльсом и Уругваем. У нас в Ньюпорте он тоже бывал, почему мой отец его и знал; много лет назад он построил на его передней палубе новый носовой кубрик.