Когда «Джон Лондон» в начале лета пришвартовался у пирса верфи Паркса, мы поднялись на борт, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится кубрик, и подготовить его к ремонту.

Мы работали несколько недель в надстройках и кубриках под палубой, которые были в жалком состоянии. Пока шхуну буксировали в док, пока мы распиливали доски, подгоняли их, шлифовали, а затем красили, я побывал в самых дальних закоулках «Джона Лондона». Повсюду замечал я признаки запущенности. Но трое наших плотников и я вместе с ними опять подновили старого американца. А папа даже слелал ему новую шляпу, которой он мог гордиться — украсил носовой кубрик новой крышей из вишневой древесины.

Мы почти закончили, когда однажды утром на почти безжизненном корабле начала пульсировать жизнь. На борт поднялись матросы и кочегары. Рабочие Малдуна доставили новые ванты для фок-мачты. На автомобиле на верфь прибыл капитан, который, прежде чем скрыться под палубой, перекинулся парой слов с моим отцом. Ну и наконец, появились два одетых во фраки, но не особо элегантных господина — один американец, другой — из суонсийской компании. Началась вербовка моряков.

Среди первых матросов, вернувшихся с бака, где происходила эта процедура, был один, который подошел ко мне и начал расспрашивать о моей работе. Мы проговорили с ним некоторое время. Он рассказал, что нанялся на рейс до Монтевидео и обратно. И затем он поинтересовался у меня, хотя с моей стороны никаких намеков на эту тему не было, хочу ли я тоже наняться на старую галошу.

— Может быть, — сказал я. И он засмеялся, тихо и вполне дружелюбно.

Так я встретился с Бэйквеллом. С этого момента не было ни дня, чтобы мы с ним не потрепались. Я думаю, что мне в моем шкафу не хватает трех вещей: морского воздуха, света над морем и Бэйквелла.