Это навело меня на мысль, что мне надо бы в уборную. Для воды у меня была старая бутылка, но постепенно наружу попросился шоколад, который урчал в животе. В течение ночи море, казалось, проникло в мои внутренности, смешавшись с запахом резины. Пребывание в открытом море ощущалось все сильнее. Мною овладела вялая дурнота. Мое лицо, должно быть, позеленело и приобрело такой же оттенок, как у Грина, когда он стоит в жарком камбузе у плиты и, покрытый тонкой пленкой пота, помешивает настоящий черепаховый суп «жильяр».

Довольно, не думать об этом!

В крайнем случае наложу в какой-нибудь сапог и сразу набью его тряпками.

Черепаху сервируют в «Ритце». «Ритц» — это бывший грузовой трюм и нынешняя кают-компания. Это самое большое помещение на «Эндьюрансе», его сердце, находящееся на твиндеке. Его нельзя было бы отличить от коридора, если бы в нем не стояли стол и тридцать стульев — для каждого члена команды. На переборках висели «Юнион Джек» и все флаги империи, и это хорошо, потому что облицовка стен в «Ритце» была совершенно никудышной. Через несколько дней таскания кастрюль я знал все пороги, каждую торчащую из доски головку винта на пути из камбуза до «Ритца». Там наша закуска из черепах была встречена на «ура», и капитан Уорсли спросил в компании, что сказал бы Шеклтон, если бы узнал, как Грин и Блэк балуют ребят.

Так же как за пару дней до этого все ждали Шеклтона, так и я ждал его до сих пор. Я был единственным, кто еще ни разу не видел Шеклтона в лицо, и, пока я сижу в своем шкафу, вряд ли что-нибудь изменится. Невероятно, что Сэр во время собачьей вахты спустится под палубу, чтобы взять штормовку или принести мне кусочек шоколада.