Теперь к нему присоединился мужчина, и они начали трясти его. Боже, как болит голова: такое ощущение, что его огрели дубиной. Ужасный рык и скрежет, прервавший их, означал, что рядом еще одна двенацатифунтовка выстрелила и покатилась назад после отдачи.

Рэймидж открыл глаза. Тела своего он еще не чувствовал, и был удивлен, обнаружив, что лежит, уткнувшись лицом в палубу. Доски настила выглядели крайне необычно. Он подметил, как будто видел это в первый раз, что постоянное скобление палубы плитами песчаника приводит к образованию маленьких продольных канавок, которые оставляют в мягком дереве твердые крупинки песчаника. А еще кто-то должен вытереть кровь.

Кровь пятнами растекалась по выскобленным доскам. То, что мысли облекаются в слова, повергло его в состояние шока, так как он понял, что сознание вернулось к нему. Но у него сохранялось странное чувство самоотстраненности, как если бы он смотрел с высоты грот-мачты на свое лежащее лицом вниз между двух пушек тело с раскинутыми руками и ногами, напоминавшее выброшенную за ненадобностью тряпичную куклу.

Они трясли его изо всех сил, потом перевернули на спину.

— Ну же, сэр… ну же, мистер Рэймидж, очнитесь!

Рэймидж неохотно открыл глаза, но головокружение было столь сильным, что некоторое время он не мог различить их лиц, и даже потом они казались отдаленными, как если смотреть в подзорную трубу не с того конца. Наконец, усилием воли он сумел более или менее сфокусировать взгляд на лице юнги.

— Что?

Господи, неужели это его голос — хриплое карканье, похожее на звук, который издает плита песчаника, которою тянут по сухой палубе.

— Ну, в чем дело?

Усилие, понадобившееся для того, чтобы заговорить, рывком вернуло Рэймиджу память. Глупый вопрос: дело в том, что на исходе солнечного сентябрьского денька в 1796 году от рождества господа нашего Иисуса Христа семидесятичетырехпушечный французский линейный корабль «Баррас» заманил в ловушку двадцативосьмипушечный фрегат его королевского величества «Сибилла»…