Встревоженные голоса все разрушили. Ребята от вагонов потекли куда-то в поле.

Подходя, разглядел у их ног что-то темное и изломанное. Ржавая танковая гусеница. Впервые увиденная мальчишками мета войны — след зимних боев. “Стоим, как над покойником”, — подумал я. Посреди степи изуродованный кусок танка.

Что бывает с танкистами, увидели на одной из остановок. Рядом встречный товарняк — на платформах разбитые танки. Чьи, мы еще не понимали. Позже, по памяти, определю: наши “тридцатьчетверки”. В развороченном корпусе куча горелого тряпья оказалась трупом танкиста.

В Курск прибыли к вечеру. Спешно выгрузились. Наконец!

Передний край находился километрах в ста, но обычные при высадке множества засидевшихся возбужденных парней неразбериха и суета показались особо тревожными. Держался настороже. Не отпускал и сгоревший танкист — стало жутко от собственной беззащитности.

Вместо фронта минометчикам предстоял переход в тыл на двести километров.

— В Елец! — объявило незнакомое начальство.

— А как же фронт? — спросил кто-то.

Распоряжавшийся небрежно отмахнулся и объявил маршрут. До Ельца по шоссе через Ливны. Можно и самостоятельно, на попутных. Сбор в Ельце на вокзале у продпункта. После жесткого училищного порядка вдруг: “На тебе консервы, хлеб, сахар и табак. Валяй туда, неведомо куда — встретимся через неделю”. Наиболее разворотливые, получив паек, рванули на шоссе “голосовать”. “Команда” тоже уехала, звали меня... Но в ночь? На случайной машине? Безопаснее в группе с сопровождающим. Я всегда страшился неопределенности.

Двинулись в темноте. Кто-то хохотнул:

— Вали, кургузка, недалеко до Курска. Семь верст проехали, семьсот осталось!

Еще новость: утром эшелон несколько часов простоял в Ельце. Почему же нас не высадили?! Сопровождающий объяснил: одно начальство везло, другое распределяло, третье доставляет к новому месту. По словам лейтенанта, такая бестолковщина и есть пресловутый “армейский порядок”.