Тот, кто щедр к святейшей церкви, может мирно почивать:

Все грехи ему прощает наша благостная мать.

Милостью твоей, монахи без забот проводят дни;

Небу и тебе возносят славословия они.

Ты и смерть? Вот, право, ересь! Мысль бесовскую гони!"

"Нет! - Канут в ответ. - Я чую - близок мой последний час".

"Что ты, что ты! - И слезинку царедворцы жмут из глаз.

Ты могуч, как дуб. С полвека проживешь еще меж нас."

Но, воздевши длань, епископ испускает грозный рев:

"Как с полвека? Видно, канцлер, ум твой нынче нездоров:

Люди сто веков живали - жить Кануту сто веков.

Девять сотен насчитали Енох, Лемах, Каинан,

Так неужто же владыке меньший срок судьбою дан?"

"Больший, больший!" - мямлит канцлер, в страхе горбя гордый стан.

"Умереть - ему? - Епископ мечет пламя из очей.

От тебя не ждал я, канцлер, столь кощунственных речей:

Хоть и omnibus communis {*}, он - избранник средь людей.

Дар чудесный исцеленья небом дан ему в удел:

Прокаженного лишь тронет - тот уже и чист, и цел.

Он и мертвых воскрешал бы, если б только захотел!

Иудейский вождь однажды солнца бег остановил,

И, пока врагов разил он, месяц неподвижен был:

Повторить такое чудо у Канута хватит сил".

"Значит, солнце подчинится моему приказу "стой!"?

Вопросил Канут, - И властен я над бледною луной?

Значит, должен, усмирившись, мне покорствовать прибой!

Так иль нет? Признать готов ли власть мою морской простор?"

"Все твое, - твердит епископ, - суша, море, звездный хор".

И кричит Канут: "Ни с места! - в бездну вод вперяя взор.

Коль моя стопа монаршья попирала этот брег,

Для тебя, прибой, священен и запретен он навек.

Прекрати же, раб мятежный, свой кощунственный набег!"

Но ревет осатанело океан, валы бегут,