- Оно конечно, не вас. Да и как вас, в самом деле?.. Вас разве расстреляешь? Это же на вас, Владимир Ильич, никаких пуль не напасешься! Разве что из пулемета... Хотя тоже небось... А впрочем, если что нужно для дела революции...
Тут он запнулся немного, даже чуть было не подумал, однако вспомнил, о чем разговор и снова спрашивает:
- А что, если, как его, того-этого, как-нибудь совместить? Оно, может даже, и веселее будет: сперва расстреляем, а потом повеселимся, хороводы всякие-разные поводим, песни революционные попоем, а там, глядишь, вы и сказочку какую смешную расскажете!..
А Ленин снова:
- Hи в коем разе, батенька вы мой, ни в коем! Что же мы, на глазах у детей расстреливать будем? Как они потом этими глазами станут смотреть в светлое будущее? Вы, Феликс Эдмундович, об этом подумали?
А Дзержинскому сознаться стыдно, что думать он с детства не приучен, стоит он, да и не знает, что тут возразить.
"Вот, однако, какой великий гений, - мыслит себе, - об чем хошь додумается, даже о таком, чего и вовсе нет и быть никогда не может! Глубины, можно сказать, и высоты пронзает своей величайшей головой! Другого такого Ильича еще поискать! И ведь не найдешь, Ильич-то у нас один!" И глядит с любовью и преданностью на вождя.
А Ильич уж шум подымает, на елку собирается. Кругом его соратники толпятся и прочие профессиональные революционеры, план действий обдумывают. Подвойский шмыг к вождю - интересуется, что на елку вешать.
- Вот, - говорит, - тут у меня какие-то игрушки остались, все блестящие, красивые, может, подойдут?
А Ильич вдруг как подпрыгнет!
- Hет, - кричит, - батенька! Вы совершаете архиглупую ошибку, вполне могущую затормозить и даже, если очень поднатужиться, повернуть вспять необратимое развитие мировой революции! Что у вас за игрушки? Погремушки всякие, лошадки да фонарики китайские? Это, знаете ли, сплошные пережитки старого строя! Разве такие игрушки нужны современным детям? А? Такие, я вас спрашиваю?
Подвойский аж вспотел весь, трясется, слова вымолвить не может.