История моего сотрудничества с Аркадием началась шесть лет назад, в 1983 году, когда я приехала в Советский Союз в свой первый раз и впервые пережила будоражащие, одновременно подавляющие впечатления от России, мира который казался необыкновенно знакомым и одновременно совершенно непроницаемым. Однако логика, повлекшая совпадение очень специфичных признаков литературной сцены США с подобными признаками литературной сцены в Советском Союзе берет для меня начало в моменте почти десятилетней давности, когда началась моя переписка с Роном Силлиманом и Барреттом Уоттеном. Они подтолкнули меня к чтению великих русских футуристов и формалистов, и они же были в ряду других поэтов, разрабатывавших тогда предпосылки литературной жизни, что также вовлекло меня в ту пору. Работы футуристов и формалистов, вне всякого сомнения, были материальной подоплекой нашей активности; имели место, разумеется, и другие влияния - французское, в особенности американское, но все они определялись социальной и политической жизнью той поры, нашим отношением к войне во Вьетнаме, борьбой за гражданские права, а позднее и женским движением. И у меня самой, надо сказать, возникли, скорее фантастические, нежели вразумительные отношения с произведениями таких поэтов, как Велимир Хлебников, - отчасти потому что в 1970 году в переводе на английский его работы публиковались крайне редко, но в большей части по той причине, что я находилась вне русского контекста, который смог бы определить мое понимание масштабов и интенций (следовательно смысла) его работ.

Тем не менее определенные черты нашей литературной жизни, как и характерные признаки самой сцены были обязаны нашему пониманию раннего периода Русской поэзии, в особенности критическим работам того же Хлебникова, Виктора Шкловского, Юрия Тынянова, Бориса Эйхенбаума, Романа Якобсона и других.