Ох уж эта белая ночь! Чудная она — ни тебе луны, ни звезд. То ли дело в родной Одессе! Тьма-тьмущая, а звезды по всему распахнутому небосводу… А как же теперь мама?! Что будет с ней? По радио передавали — Одессу бомбили!

Эх, на фронт бы… Ну какой толк сидеть в этой гнилой яме и пялиться на небо. Еще слушать надо: летит — не летит… Только вряд ли сюда фашист долетит — фронт-то вон аж где. Да, незавидная роль, ну какой из меня наблюдатель-«слухач»! Зря, что ли, «Редут» осваивал?..

Конечно, Коле Калашникову и тем парням, что с «Ревенями» уехали, больше повезло. Мне бы такую жизнь. Уже, видно, воюют… Да-а!.. От Калашникова и пошло — Гар-ри-ик… Чушь какая! Игорь я.

Тогда, в Баку, мы, остриженные наголо, после баньки впервые надели военную форму. Николай оглядел меня с ног до головы и расхохотался:

— Ты, паря, случаем не из цирка, не в коверных ходил?

— На себя лучше погляди, — говорю, — обмундирование торчком, уши как лопухи.

— Ну ты, говорун, — двинулся вперед Калашников с таким видом, что мне сразу вспомнился его однофамилец из известного лермонтовского сочинения… Правда, этот Калашников долговязый и белобрысый, родом из воронежской Бутурлиновки, но ручищи и у него были не дай боже! Сердце защемило. Калашников и говорит:

— Пошли-ка, паря, к турнику. — А через минуту, подхватив меня под мышки, легонько оторвал от земли. — Хватайся!

Делать нечего. Схватился. Повис. Подтянуться не могу. Спрыгнул.

— Нет, в цирк бы тебя не взяли, — серьезно сказал Николай. — Слабоват. Как кличут-то?

— Игорем…

— В общем, так, Гар-ри-ик, будем теперь заниматься, мозоли на ручонках растить.

Так и прилипло — Гарик да Гарик… А может, подойти завтра к воентехнику первого ранга Осинину, попроситься, чтобы и меня отправили на «Ревень». Чем я хуже других?! Чего торчать в этом окопе — тут еще, чего доброго, комарье сожрет. Зудят, зудят… Но комаров вроде нет. Что же зудит, душу наизнанку выворачивает! А вдруг это…