Проходят десятилетия. Город по-прежнему растет. Старые здания сносятся, возникают новые. А "нахаловка" стоит. Она пустила корни, вросла в землю. В "нахаловке" установился свой быт, свой уклад жизни.

В полусотне метров отсюда, на Ленинградском проспекте, ползут могучие самосвалы, мчатся такси с шашечками. Там широкоэкранный кинотеатр, экспресс-кафе, междугородный телефон, а здесь, среди палаток, - иной мир и век. Палатки раскиданы на пустыре густо и беспорядочно, как опрокинутые кости домино на столе. Их ставили кто во что горазд. Одна засыпана землей, другая - шлаком. Третья засыпушка не простая - оштукатуренная. Крохотные подслеповатые окна, скрипучие двери из неструганых досок, а то и просто брезентовый полог, веревки для белья на кольях, под ногами куски железа, кучи мусора, щепы - это и есть "нахаловка".

Тут и там вразброд торчат столбы - к каждому жилищу тянутся два провода. На каждой палатке - аккуратная таблица, но все вразнобой. Я уже давно потерял направление и брел наугад, ориентируясь по шуму Ленинградского проспекта.

Я обнаружил пятую между девяносто седьмой и сорок третьей. Она действительно была белая, как украинская мазанка, только сильно уменьшенная. Крыша крыта толем. У двери на кирпичном стояке шипел примус. Дверь легкая, в щелях. В маленькой прихожей умывальник и несколько разноцветных мыльниц. В углу вязанка дров.

- Нравятся наши хоромы? - Тамара стояла у порога и улыбалась. На ней был крупной вязки красный свитер, серая юбка.

Бела, Таня, Соня, Галя-девушки по очереди называют себя. Церемония знакомства совершается таким образом: девушки опускают очи долу и протягивают руку лодочкой. При этом они продолжают заниматься домашними делами, переходят с места на место, и я тотчас путаю их. Только Белу, которая печатает в "Смене" стихи о космонавтах, мне удается запомнить.