Так уже без всякой церемонии его отбивать стала, и Леон уж ее и перестал спрашивать: куда идет и откуда ворочается, потому что ему без нее в домашнем житье хотя малый отдых был. Но она, как настоящая корцысканская дочь, на том не перестала, а начала к себе без спросу гостей приглашать: от дешевых студентов прямо привезла к себе одного поляцкого шляхтица, который в гласном суде служит.

- Вот этот господин, - говорит, - если вы под суд попадете, вас оправить может.

Леон это как услыхал, так даже за волосы взялся и говорит: "Не хочу я его оправдания, и в нашем сословии мы закону не подвержены, а или вы с ним убирайтеся, или я уйду, и тогда вас выгонят", но она отвечает по-французски:

- Это очень глупо, нам всем антруи будет хорошо.

Леон пригрозил: "А если, - говорит, - и я таким же манером из себя выйду и себе постороннюю приязнь заведу? хорошо ли это будет?"

А корцысканкина дочь смотрит на шляхтица и уже по-польски отвечает: "Пршелесно!" Такая была переимчивая!

Леон опять к священнику, просит: "Ваше обер-преподобие, нельзя ли еще одну шпилечку!"

Тот отвечает:

- Хорошо, попробую.

И точно, когда раз Леонова жена разоделась и пришла под крещенье к ковсеношне святую воду слушать, он ее после службы за руку взял и ласково сказал:

- Нехорошо.

Она спрашивает: "Насчет чего?"

- Насчет тайны супружества.

А она глазом не моргнула, а ответила: "Я, ваше обер-преподобие, никогда никаких слов на свой счет не беру", - и после того мужу еще хуже объяснилась.

- Вы, - говорит, - очень глупы, что просили духовное лицо мне пропуганду сделать, у меня характер еройский, и я ничего не боюсь, и закон и религия - мне все равно что глас вопивающий.

Леон отвечает, что он не мог перед священником скрыть, потому что "я, говорит, - пасомый, а он пасец".