Леон говорит: "К чему же нам итальянское, когда мы их языка не понимаем", а она отвечает: "Совсем навпротив, - я очень чужие языки люблю и даже сама по-французски могу говорить". Но как ей у себя по-французски не с кем было разговаривать, так она начала только всем назло простые русские слова в нос пускать: простую лепешку "ланпешкой" назовет, конфетки по ее "ванпасье", и ела бы она все не русскую морковью с свекловьей, а "ванфли" да супы с дьябками. Словом - ума с нею Леон не подберет, как с ней обходиться, а если Леон ей в чем-нибудь чуть сопротивится, она его сейчас вон из комнаты, а сама тюп на ключ. Он говорит: "Разве так можно против закона и религии", а она отвечает из-за двери: "Я все презираю", и сама одна в двуспальную постель уляжется, а его оставит на всю ночь в беспокойной ажидации.

Жизнь Леонова через эти неприятности столь стала отяготительная, что он даже к священнику прибегал - рассказал ему, как духовному отцу, всю подноготную и просит: "Нельзя ли, ваше обер-преподобие, дать ей от священного сана назидацию на лучшую жизнь".

Батюшка не очень охотно, но согласился.

- Я, - говорит, - могу попробовать, но прямо об этом говорить не могу, а если она придет к ковсеношне или к кабедни, - я ей дам просвиру и потихоньку самую легкую шпилечку ей пущу.

И один раз пустил, да только такую легкую, что она просвиру с чаем выпила, а шпилечку и не заметила.

Леон ее стал посылать в другой раз ко всенощной, а она говорит:

- К ковсеношне мне нельзя - я с французским кандитером поеду в итальянский театр смотреть, как будут петь "Бендзорские девушки".

- Ну так еще раз сходим завтра к кабедне.

- И к кабедне, - говорит, - я не могу; потому что мне надо одеваться в концерт дешевых студентов.

Горе взяло Леона ужасное, что батюшка один случай пропустил, а другого нельзя устроить, он и сказал жене:

- Что же хорошего в дешевых студентах?

А она отвечает: "Я очень люблю, как они поют разбойницкую песню "Бульдыгомус игитур", а главное мое в том удовольствие, что вы за мною туда не последуете!"