Однако корцысканкина дочь его находила не во вкусе и говорила, что он ей хуже Квазиморды, которого в театре представляют, и считала так, что через замужество с ним вся ее жизнь погублена, потому что без этого при ее образовании она надеялась кого-нибудь важного лица на бартаж принять и после всю жизнь по-французски разговаривать. "Теперь же, говорит, - все это пропало, и вы по крайней мере должны для меня страдать и доставлять мне все благополучия". А иначе грозилась сходить к крестной хап-фрау и пожаловаться, а "тогда, - говорит, - вас для моей красоты сейчас с места сгонят".

Леон видит, что дело плохо, - начал жене потрафлять, но все равно угодить ей никак не мог. Все ей по его наружности не нравилось, и она к нему придиралась за то, в каком виде его бог сотворил: "у вас, - говорит, - нос бугровый". Он рассудительно ответит: "это от бога", а она, как змея: "нет, говорит, - это от вина, вы много казенного вина пьете, а вы лучше его прячьте да продавайте". Он хочет ей понравиться, намажет нос губной помадой, а она говорит: "так еще хуже. Вы бы лучше не на помаду тратили, а зрительную ложу мне в театр взяли". Он ее в театр свозил, а она вместо того, чтобы мирсити сказать, еще более обиделась, говорит: "Я простых представлений без пения не люблю, мне надо в оперу". Леон повез ее в самую лучшую оперу "Жизнь за царя": "Слушай, - говорит, - сколько хочешь". Здесь уже, разумеется, все вполне хорошо: актриса мальчиком переделась и поет: "Медный конь в поле пал, я пешком убежал", а после Петров делает страшное гудение, но ей и это не нравится: "Медный конь это, - говорит, - одно воображение - его не видно, а у Петрова очень рот большой".

Леон отвечает: "Что тебе в том, если у него рот велик? Нет в том ничего удивительного - потому что он пятьдесят лет поет. Попой ты столько, и у тебя рот растянется", но она ни одного умного рассуждения знать не желает, а требует уже лучше смотреть итальянских Губинотов.