Замах замысла можно понять: красный комиссар - и вдруг воровской вожак? - в советское время? (Кто знает много биографий тех лет, так и не очень удивится.) Но Леонов - из осторожности? - уходит от мотивировок, от объяснений, даже в ущерб простой живости героя. Воровская компания (тот же Санька-Велосипед, и Донька, и Панама-Толстый, и балтийский матрос Анатолий Машлыкин, в Гражданскую "одиннадцать атаманов своими руками задавил", и убийца Аггей) обрисована ярко. Особенно Санька-Велосипед, решивший "завязать" воровскую жизнь, соединившийся с милой тихой женщиной и насильно вырываемый Хозяином в "дело", - мстит ему тем, что выдаёт.
Большбую часть романа Митька неприкаянно бродит, ища, у кого утолить душу - или у Маши Доломановой, отторгшей его возлюбленной ещё отроческих лет и тоже опустившейся в воровской мир; или у чудака-слесаря одинокого Пчхова (исповедуется ему: "Обрублен я и боли не чувствую"); или у влюблённой в него соседки по коммунальной квартире. То - болен влёжку, то в сумбуре, то в нём какие-то "голоса кричат, разрывают", то галлюцинации; то в нём "непомерно очищенные мысли" (но нам не приведены), какие-то внутренние умственные монологи, явно не по нему. (Портит и лобовое - для цензуры? - авторское объяснение: "Лишь на перегоне двух эпох, в момент великого переустройства, возможно такое болезненное метание", - о, далеко не только "на перегоне".) Вослед этим шатаниям бредёт и читатель в попытке понять, чем же это кончится.