На кухне и в маленькой столовой тоже не было ничего подозрительного. В углу спальни, вокруг мусорной корзины валялось много хлама, в сломанной гребенке на туалете торчало несколько рыжих волосков, в стенных шкафах я нашел несколько бутылок из-под джина – вот и все. Я вернулся в гостиную, заглянул за кровать, постоял в раздумье и покинул квартиру.

Филипинец в вестибюле продвинулся со своим пылесосом метра на три. Я облокотился на стойку возле коммутатора.

– Мисс Гленн?

– Пятьсот двадцать четвертая, – ответила смуглая еврейка – и сделала пометку на квитанции из прачечной.

– Ее нет дома. Давно она ушла? Она взглянула на меня.

– Я не заметила. Что у вас – счет?

Объяснив, что я просто приятель, и поблагодарив ее, я вышел. Выходит, в квартире мисс Гленн никаких волнующих событий не произошло. Я вернулся к машине. Я и раньше не верил рассказу рыжей мисс Гленн.

Я пересек Кордова-стрит, проехал квартал и остановился у неприметной аптеки, которая словно дремала за двумя огромными деревьями и пыльной, захламленной витриной. В углу аптеки стояла телефонная будка. Ко мне зашаркал задумчивый старик аптекарь, но увидев, что мне нужен только телефон, сдвинул очки в стальной оправе на кончик носа и снова уселся с газетой.

Опустив пять центов, я набрал номер. Женский голос ответил:

«Телеграмма» слушает". Я попросил Бэллина.

Узнав меня, Бэллин откашлялся и отчетливо произнес, явно стараясь говорить в самую трубку:

– У меня есть для тебя новости, но плохие. Чертовски сожалею. Твой друг Харджер в морге. Нам сообщили десять минут назад.

Я прислонился к стене будки.

– Что еще сообщили?

– Патрульные полицейские подобрали его в Уэст-Симарроне, в каком-то дворе. Пристрелен, прямо в сердце... Это случилось ночью, но опознали его почему-то только что.