Да и что, строго говоря, мог бы он — даже при желании — предпринять? Иоганна, его старшая дочь, была на семь лет старше Алоиса; она вышла замуж в восемнадцать и одиннадцать лет хранила верность своему Иоганну Пёльцлю, который заделывал ей одного ребенка за другим. Когда-то она была довольно привлекательна, но сейчас ее руки и ноги огрубели, а черты лица и фигура расплылись после шести родов; причем четверо ее детей уже умерли.

Когда-то Иоганна была чрезвычайно веселой девушкой, и сейчас при одном взгляде на Алоиса начисто забытая веселость вернулась. Когда Алоиса привели к ним пятилетним ребенком, она возилась с ним то как с младенцем, то как с куклой. Ласкала и целовала, брала к себе в кроватку. До самого его вынужденного отъезда она ерошила ему волосы и целовала в щеку; однажды, когда ему было восемь, а ей пятнадцать, они в шутку схватились на сеновале, делая вид, будто борются; но ему, повторяю, было всего восемь, и ничего серьезного у них произойти не могло.

Другое дело сейчас. При первой же возможности (оказавшейся, кстати говоря, и единственной) Алоис подхватил отцовскую традицию кровосмесительного соития на сеновале, в ходе чего и оказалась зачата Клара Пёльцль. Насчет этого у Иоганны не было ни малейших сомнений. Каждый раз, когда Пёльцлю случалось ее обрюхатить, она понимала это немедленно. Но на сей раз все и вовсе было сверх всякой меры. И она почувствовала это всем телом. «Такого со мной еще не было», — сказала она Алоису post coitum, а когда родилась Клара, Иоганна послала ему письмо, доставленное по адресу в разгар подготовки к невероятно ответственному экзамену на звание фининспектора — самое труднодостижимое и желанное для нижних чинов таможенной службы. Так что мыслями Алоис был отнюдь не в Шпитале. Тем не менее он сохранил это письмо в личном архиве. Послание состояло всего из трех слов (в правильности написания которых Иоганна была уверена), и Алоис перечел его не единожды.