Уолтер позвал Генриетту к себе, чтобы поблагодарить.

Она вошла. На ней был рабочий передник и чепец. Словно ожидая упрека, экономка опустила глаза, присела в вежливом реверансе и встала, волнуясь, как нервная лошадка.

— Миссис Харт, — начал Уолтер, — того, что я плачу вам, явно недостаточно. Расчистив эти авгиевы конюшни, вы заслужили золото или землю. Выбирайте.

Он отвязал от пояса кошелек и бросил его на стол:

— Итак, эти дублоны или пятьдесят акров?

Генриетта робко взглянула на него. Она чернила брови углем, а ее длинные ресницы были чуть смазаны гусиным жиром. В свете камина глаза экономки сверкали, как драгоценные камни. Уолтер давно уже позабыл обо всяких там ухищрениях по части косметики, он просто внезапно увидел, что нанятая им женщина молода и красива.

— Я всем довольна, сэр, — скромно сказала она. — Дублоны — всего лишь дублоны… молю вас, оставьте их у себя. Мне не нужно ни золота, ни земли, если вы позволите и дальше служить вам.

Уолтер был потрясен.

— Мне хорошо здесь, сэр.

Он встал и сделал шаг вперед, не в силах отвести от нее глаз. Длинные тонкие белые пальцы, перебиравшие складки передника, не были пальцами служанки, привыкшей к тяжелой и грязной работе, черные волосы, почти смыкаясь под изящно очерченным подбородком, окружали шею очаровательными завитками. Кроме того, она была прекрасно сложена: под бесформенным передником угадывались линии сильного стройного тела.

— Золото есть золото, миссис Харт, — сказал наконец Уолтер. — Вы будете получать в год на десять испанских дублонов больше. Если же вы решили остаться здесь, то, клянусь Богом, я упомяну вас в своем завещании!

— О, сэр! — воскликнула Генриетта и залилась слезами. Бормоча сквозь рыдания слова благодарности, она вышла из комнаты.