Толя заикался. Поздороваешься с ним посреди улицы, близкопосаженные мутно-серые глаза его закатывались, нижняя челюсть судорожно западала. Не дождешься ответа и идешь дальше, а Каштанов так и останется стоять, силясь вымолвить приветствие. Так же он и стихи читал, поэтому мы, главные его слушатели, толком не знали его стихов. Толя ездил по поселку на мопеде, по-старушечьи длинные волосы развивались на встречном резвом ветру, и лицо Толи становилось мертвенным от скорости. Было удивительно, что мопед держится дороги, не летит в тартарары, ведь Каштанов набирал скорость, не свойственную мопеду. Но когда, попив чаю с баранками, он усаживал меня, ребенка, на бензобак и катал по поселку, страха не было. Жена его, Таня, которой от каких-то родственников и достался дом в Горохове, родила Каштанову двух сыновей, слепочков с отца. И не мудрено, Таня внешне была одного типа с мужем, но внятней его, ладней. Помнится, давным-давно, пришла она к нам августовским вечером и возле холодной нетопленой печки языком вытащила мне из глаза соринку.

- Каштанов талантливый, - после некоторого раздумья сказал я Виталию.

- Он...... - Виталий произнес непечатное слово. - В следующий раз не удержусь, собаку на него спущу. Ты что думаешь? Я же стихи его опубликовал, пробил его стихи. А он, думаешь, поблагодарил? Он сказал, что другой на моем месте сделал для него гораздо больше. Да, другой бы сделал. Хотел бы я посмотреть на этого другого.

Виталий, тяжело и неслышно ступая, сходил в кабинет, вернулся с журналом, положил его открытым на стол. Я бросил взгляд на страницу, пробежал строфу, передо мной блеснуло вдруг счастье.

- И каждый раз, как встречу его, - Виталий подпер голову рукой, - он дергается, обличает меня перед кем-то, неизвестно перед кем, на пустой улице, - он резко спрятал руки и лицо его повисло над столом, как маска. - А ты знаешь, что Сережка по мокрому делу идет? - спросил он.

- Как по мокрому?