– Песни Оскора – наша память о далеком. Певец сам виноват в своем горе. Он давно уже не приносит жертвы вечным и великим в мою юрту. Боги мстят ему. Они гонят певца по земле, как ветер гонит сухой лист.

– Певца Оскора давно нет в племени, шаман Урбек. Где он? Ты спрашивал своих богов?

– Оскор ушел к чужим людям.

Вождь качает седой головой и тихо говорит себе и шаману:

– Больной человек не поет песен. От слабеющего народа уходит певец… Ты спрашивал, шаман Урбек, своих богов, что нам делать? Куда идти моему народу?

Шаман бросил в жертвенную чашку сухой травы и сказал:

– Слушай меня долго, вождь Кардаш. Слушай и думай… Это было давно… Еще не родился поседевший ворон, который прилетает к моей юрте клевать жертвенное мясо. Угры имели тогда больше скота, чем волос на этой медвежьей шкуре. Народ не знал горя и не боялся голода в длинные снежные зимы. Люди рождались в степи, жили в степи и умирали в степи. Но пришли в типчаковую степь с южной стороны орды диких и смелых людей. Их большеголовый вождь ел сырое мясо и пил кровь врагов. Семь наших племен выбрали себе вождя, поставили юрты на колеса и ушли на закат. Семь племен остались в родной степи платить дань хану пришельцев. Но чужой хан был ненасытнее огня. Таяли, как снег под солнцем, наши стада, гибли наши люди и умирали дети, не научившись ходить. Тогда мудрейшие выбрали большого шамана и потянулись, как гуси, на север. Большой шаман уводил народ от диких и жадных пришельцев. Умирали отцы, рождались дети, и дети становились отцами, а племена все шли, шли и шли. Лучших лошадей и коров угры отдавали своим богам, а боги любили их. Типчаковая степь раздвигала леса и шла вместе с нашим народом на север. Но люди спешили уйти от опасности и обогнали степь. Большой шаман боялся, что враги догонят их, и повел народ угров дальше, в темные и глухие леса Великой Голубой реки. Только твое племя, Кардаш, осталось на краю степи, не пошло за Большим шаманом.