- Ну, вру. Ты у меня молодой. Ты у меня красивый. А уши-то, уши! Как две камеи. А волосы? И седых-то почти нет. Ох, задушу!

- Лялька, сумасшедшая, пусти...

А Лялька у зеркала - вот тоже картина. "Делает себе лицо". Серьезные, страдальческие губы, черный карандаш в углу зеленого глаза... Два-три штриха - и глаз оживает: продолговатый, загадочный, раскосый... А потом отделка ресниц. В руке тупой перочинный ножик. Этим ножом ресницы терпеливо, по одной, загибаются кверху. И непременно тупым. Однажды Олег аккуратный Олег - нашел у нее этот ножик и наточил. Услужил, нечего сказать! Лялька чуть ресницы себе не отхватила. Потом ножик нарочно тупили на цветочном горшке...

Эх, Олег! Ну, чего ему не хватало?

Звонят. Наверно, Жанна пришла. Так и есть - она. Дверь открыла Поля и, буркнув, ушла на кухню. Не любит она Жанну.

- Валюнчик, здравствуй, солнышко! Дай поцелую. Я тебя не покрасила?

- Кажется, нет. Заходи.

Из-за кухонной двери слышался монолог Поли:

- Пустая баба, кривое веретено. Туда - круть, сюда - верть, а чего модничать, пора о душе подумать. Пятый десяток - не двадцать лет! А она на себя накручивает. И Лариска за ней. Туда же.

- Это что, Поля говорит? С кем она?

- Сама с собой. Это она так. Не обращай внимания.

- И тужится она тужится, и пыжится она пыжится, - громко сказали за дверью. - Ей пятьдесят, идет, вырядилась, коленки блысь-блысь, а под коленками-то одни вели - море синее. А чего? Все одно - выше головы не прыгнешь, умней отца-матери не будешь. Старая, она и есть старая. Время-то назад не текет.

- Это она про меня?

- Нет, это она про себя. Идем.

...Жанна уселась в кресло, переплела ноги змейкой. В самом деле, удивительные, неувядаемые ноги. Вынула папиросу, закурила.

- Ну вот, такие дела, Валюша. Опять на жизненном пути повстречалась мне любовь.

Жанна всегда говорила такими формулами. Странно, что это было не противно. Ей это шло.