«Опять он что-то натворил!», — первым делом думаю я, и от моего сонливого состояния ничего не осталось. «А одиноким пенсионерам никто не мешает вздремнуть, когда им захочется», — это уже другая мысль, она следует в мое сознание вслед за первой. Но я оставляю в уме и ту, и другую. Я стараюсь не нервничать. Слегка потянувшись в постели, я вежливо поинтересовался:

— До чего мы опять дожили, милая?

— Да не мы — другие! Ты только послушай, что у людей на уме! Цитирую чужой бред дословно: «Никто не любит меня так, как моя собака». И это я читаю! Ну, что ты на это скажешь?

Я доволен, что она переключилась не на меня, не на Кира, а на очередного пишущего идиота, благодушно говорю:

— Не читай всякую глупость.

— Как же я узнаю, глупость это или не глупость, если не буду читать?

— Резонно. Тогда читай, что хочешь, только ко мне со всякой глупостью не приставай.

— Какое то время она обижается молча и только изредка ворочается в кресле под торшером — позу удобную для очередного выпада подбирает…

И я не ошибся. Она взрывается целой тирадой:

— Вот ты можешь отмахнуться от меня, потому что я твоя жена, а твое воспитание на родную жену не распространяется. А мое воспитание не позволяет мне вот так запросто отшить нашу сотрудницу, которая уж совсем оборзела и чуть чего, так сразу в амбицию: «Чем больше я узнаю собак, тем меньше люблю людей!». И вот такое я вынуждена глотать молча каждый рабочий день.

Человек, оказывается, может быть одиноким и в большом рабочем коллективе, а не только тогда, когда его выпроводили на пенсию и торжественно объявили, что он уже не нужен обществу.

— Мы рано отказались от бараков и коммуналок, — полузакрыв глаза, лениво говорю я. — Лозунг «каждой семье квартиру, помноженный на садово-огородную идеологию, погубил в зародыше дух коллективизма. Теперь «все за одного, один за всех» осталось только у пчел да у собак. Теперь человек человеку волк, и люди давно поняли: с волками жить — по-волчьи выть. Теперь даже в тюрьме наши претендуют на отдельную камеру… одиночку.