И, возмущенный его подлостью, ничуть не думая о последствиях, я резко выбросил вперед левую руку и прямым ударом, острыми костяшками, сам дивясь, как это ловко у меня получилось, дал ему по носу. Я даже испугался, но еще сильнее было пронзительно-радостное чувство: постоял за себя.

Рыжий зажал лицо ладонями, отвернулся, подождал несколько секунд и, нагнувшись, высморкался.

Потом они втроем бросились на меня.

Я стоял спиной к забору, это мне помогало, иначе они сразу сбили бы меня с ног. Но и так я не продержался бы больше минуты.

Меня спас сильный и властный окрик:

– Ну, вы, сладили? Отставить!

По проулку шагал рослый красноармеец в фуражке с малиновым кантом и даже с винтовкой на ремне, – над ней, тревожа синеватым отливом, торчал тонкий изящный штык.

Они отступились и быстро пошли к школе, я беспрепятственно – за ними.

На первом уроке меня колотило возбуждение, я ничего не понимал и не слышал и даже получил «неуд», впрочем, тоже почти не заметив этого. При звонках на перемену я уже не первым выбегал в коридор, внимательно осматривался, ожидая нападения, но меня никто не трогал, и я постепенно успокоился.

В большую перемену был обед: учительница раздавала ломтики черного хлеба, из принесенного в класс бачка разливала по алюминиевым мискам вкусный гороховый суп. За наклонными партами есть было неудобно, но мы не жаловались. Я уже доедал, придерживая легкую миску, когда в класс прошмыгнул один мой знакомец, исключительно ценный человек: он всегда все знал, кроме разве заданного урока.

– Тебя ждать сегодня будут, – прошелестел он мне в ухо и тут же исчез.

И радость моя померкла.

Теперь я сидел погруженный в уныние, с тоской размышляя о том, что меня ожидает, почти уже безразличный к собственной судьбе. И вдруг меня осенило, я едва не вскочил, хлопнув крышкой, и еле-еле дождался звонка. Не понимаю, как я сразу не догадался!