Тут нужна не его голова. Но советоваться ни с кем не хотелось.

Перехватят идею, выдадут за свою. А ведь есть какая-то прелесть, чтобы изложить фюреру всё на бумаге, осторожно, как не его соображение, а сугубо еврейское, и предложить рассмотреть, если нет, конечно, со стороны евреев подвоха, рассмотреть как окончательное решение еврейского вопроса.

По собственному их выбору, собственному их почину помочь великому переселению и, когда оно состоится, облегченно вздохнуть.

Остров неожиданно сложился перед ним из цветных кубиков, искрящихся на солнце. Ох и отблагодарят же его эти евреи, они умеют быть благодарными. Небольшая сумма в банке на его имя, тысяч так… зачем тысяч? Евреи – благодарный народ.

Теперь надо было решить, если он на самом деле решится, представить эту идею как результат работы всего отдела или как свою личную.

Он вспомнил физиономии тех, кто только что вышел из комнаты и сейчас вернется. Визлицени.^3 Не лучшее лицо. Хотя и с признаками какой-то усталой значительности. Обдаст презрением. Зарубит на корню.

Хаген.^4 Это уже совсем невозможно, каждая чужая мысль начинает казаться ему своей, заверещит, обложит вариантами.

Эйх машинально прикоснулся к виску, представив этот крик.

И потом, не стоит рисковать репутацией этих неплохих людей, если проект вызовет гнев фюрера. Идея уж больно сомнительна, хорошо только, что предложили сами же евреи.

А что делать, что делать, если его отдел вот уже три года бьется над решением этого проклятого еврейского вопроса, который так гнетет фюрера?

Фюрер уже устал убеждать мир, что евреям надо помочь – переселить их в одно подходящее место, отделить от остального, не испытывающего к ним любви человечества, пусть размножаются, пусть решают серьезные вопросы, пишут мемуары – древний народ – создают труды по экономике, им есть чем поделиться с миром, пусть освободятся, наконец, от этого позорного ярма ненависти своих соседей-инородцев. Что делать, если фюрер так любит евреев, что не успокоится, пока не решит их судьбу?