Она приходила ко мне в гостиницу и говорила, говорила.

Это она рассказала мне, что бежала в спортивный зал с коньками под мышкой и, подняв голову, удивилась, что на крышах – автоматчики, на крышах Праги.

Я стал смотреть на нее с уважением, но не полюбил.

Сильный мрачный человек из нашей группы попытался ее утешить, осетин, с лицом, изрытым оспой. У него получилось. Утешал он не лаской, а властностью.

Моя девушка, не став моей, стала его девушкой. Она была довольна.

Я смотрел на ее надменное лицо и думал: «Города берут нахрапом».

Прага же осталась неприступной. Никто не принесет зеваке ключ от города.

Есть чиновники, обожающие выдавать дома государственные тайны.

Гер^5 был первым среди них.

Он не обозначал информацию аккуратно. Он бурчал информацию. Но сведущему в секретных делах человеку все становилось понятно.

– Курорт, понимаете, – услышала фрау Гер,^6 проходя по галерее мимо мужа, не пожелавшего сказать ей «доброе утро».

И потом уже на выдохе где-то из кабинета:

– Настоящий курорт для этих мерзавцев!

Расспрашивать было нельзя, но фрау Гер поняла, что муж ропщет по поводу какого-то неправильного государственного решения. Фразы произносились для нее. Пусть она тоже переживает.

Изменить, вероятно, он уже ничего не мог, но проявлять недовольство в стенах собственного дома – сколько угодно.

Потом, уже позже, когда слуги, стараясь не волноваться по поводу сегодняшнего приема и тем не менее не в силах сдержать волнение, особенно торопливо начинали носиться по комнатам, придираясь друг к другу, роняя подносы, размахивая щетками и тряпками, она услышала уж совсем презрительное:

– Суетятся, как евреи. Наверное, на курорт спешат.

Сравнение с евреями потомственных слуг графа Гогенцоллерна, в особняк которого вселилась семья фельдмаршала Гера, уже совершенно затемняла смысл сказанного. Понятно было только, что евреи снова досадили чем-то фельдмаршалу.