Вы облысели, ваше лицо приобрело пергаментную гладкость, подозреваю, что и с вашей легендарной мужской мощью давно уже не все в порядке... Жизнь-то прожита - чего ждать? Скажу больше: жизнь изжита. Лучшее из написанного вами позади. Вы перешли на прозу - по общему мнению, она не выдерживает сравнения с вашей поэзией. Вы презираете критиков теперь они отвечают вам тем же. Бульварная пресса уже не интересуется вашими похождениями, вас перестали осаждать корреспонденты. Вы и сами не перечитываете своих сочинений, потому что боитесь собственного суда. Этот суд беспощаден. Встает вопрос о долговечности ваших писаний. Спросите самого себя - разве всего этого недостаточно?"

Выслушав эту галиматью, я расхохотался.

"Недостаточно для чего? Для того, чтобы приехать к тебе в гости?"

Она не обратила внимания на мое "ты".

"Для того, чтобы просить у меня убежища", - сказала она строго.

"У меня впечатление..."

"Сначала проглотите еду".

"У меня впечатление, что ты меня ждала".

"Pourquoi pas2. Что еще остается делать человеку в вашем положении?"

"Много ты понимаешь, - пробормотал я, - тебе сто лет..."

"Вы забыли, что разговариваете с дамой".

"Ну, пусть девяносто... Что мне еще остается, ха-ха. Это у тебя ничего не осталось! Это ты забыла, - сказал я, потрясая вилкой, - да, забыла, что такое жизнь. Сидишь здесь со своим кобелем... Жизнь - это нечто необъятное, невероятное, неописуемое. Моя жизнь!"

Удивительно: чего это я так разошелся?

"Tortelli di patate!"

"Пельмени с картошкой!" - вскричал я. И вновь почувствовал зверский аппетит.

"О да. Еще бы. Известность, слава. Кажется, вы даже отхватили простите за вульгарное выражение и простите мою забывчивость: как называется ваша премия? Впрочем, где она. Вы все раздали жадным друзьям и случайным собутыльникам".

"Crostini di cavolo nero! Sautй di vongole!" (Поджаренные хлебцы. Печеные Венерины ракушки под лимонным соусом.)