"Но, Боже мой, разве так уж трудно понять, какова цена всему этому..."

"Cinghiale in salmi!" (Рагу из дикого кабанчика.)

"Нет, это просто удивительно. Я как будто вас уговариваю. А между тем мы не дошли еще до самого главного..."

"Должен сказать, что я давно уже..."

"Не пробовали такого рагу из кабанчика?" - съязвила она.

"Вот именно, ma princesse".

"Можете звать меня: ma chиre".

"Вот именно, дорогая!"

Шеф, с которого ручьями лился пот, сорвал с головы колпак, утирал лицо и затылок. Мальчик стоял, тяжело дыша от беготни. Человек без лица пошатывался, как под ветром, хрипло возглашал названия яств. Тьма упала, как это бывает на юге, внезапно. На столе пылал канделябр. Внесли фазана. Внесли утку под пеласгийским соусом и фаршированные сардины из Сицилии. Подъехали на тележке пироги, торты и кексы. Огни свечей двоились. Полное лицо хозяйки всходило и растекалось, как опара, - несомненное следствие съеденного и выпитого мною. Нашему вниманию было предложено вино с отсветами вечернего моря. Это о ней, сказала старая синьора, о морской глади, залитой заходящим солнцем, как скатерть вином, говорит Гомер: ойнопс, винноликая.

Пес в замаранном нагруднике, протянув лапы, густо храпел на полу возле кастрюли с недоеденным супом из бычьих яиц и хвостов.

Моя хлебосольная хозяйка деликатно осведомилась, не испытываю ли я потребности освободить желудок. Знаем, как же, проворчал я. Метод, к которому прибегали римляне. Пощекотать перышком нёбо, и поехало. А после продолжать пир. Но жалко, черт возьми.

Она отставила бокал. Я почувствовал на себе ее черный непроницаемый взгляд.

"Я знаю, - сказала она, - о чем ты думаешь. (Наконец и она перешла на "ты"). Ты думаешь: будь она на шестьдесят лет моложе, уж я бы ее не пропустил... У тебя грязное воображение. Признайся, я тебе нравлюсь!"

Я идиотски осклабился.