Молча и осторожно он поднял колбу и приоткрыл дверцу клетки: свежее молоко для кота. Он налил молоко в блюдце. Тварь с головой кота подползла ближе. Во сне я был котоголовым, я выпил кислоту и уснул, проснулся в смерти и, позабыв сон, вошел в иное бытие мальчиком, плачущим в темноте. Рука опустилась и больше не была деревом, а я, как крот, торопливо полз от света к свету. На краткое слепое мгновение я стал кротом с руками ребенка и пробивался, не зная, вверх или в глубину, сквозь землю Уэльса. Я знал, что сплю, когда меня разбудила вдруг жестокая тьма, не сглаженная ни единым просветом в тупиках Дома. Не у кого было спросить совета. Доктор, незнакомец в белом халате, творивший логику новых дней в птичьей башне, был моим единственным другом. Нант помедлил и побежал к нему в башню. Поднявшись по винтовой лестнице и шаткой стремянке, он подошел к указателю на Лондон и на Солнце. Он перешел в мой сон, а я в его, и мы, как братья, вместе бежали вверх.

Цепочка с ключом опоясывала мне тело. Я отомкнул дверь и, как обычно, увидал Доктора в белом халате, неотрывно смотревшего в стеклянные стены клеток. Он улыбнулся, не замечая, что я миллионы мгновений жду от него улыбки.

– Я напоил его кислотой, – сказал Доктор. – Он умер.

А через несколько минут мертвая курица встала, потерлась о стекло по-кошачьи, и я увидел кошачью голову. Смерть длилась десять минут.

От моря нахлынула буря, неся в черной густоте ливень и двенадцать ветров, сгоняющих с небесного лика горных птиц. Черная буря, плакальщица, с воем перевернула морское дно и плоские камни. Грохот, молния, град камней, словно послед, струились из ее чрева; в безумии близкого тумана приближался Черный, Отверженный, в пламени морского свечения, с распятием из застывшего пара, близился в накидке из ливня. Безжалостная кислота, набирающий силу шторм, яростный оттенок безумия, единственный, оскверненный, каменнорукий, близкий, ближний…

Таков был мир вне стен Дома.