Но тень и паутина были внутри, раздвоенные отпечатки в пыли, и тени с птичьими клювами в руках женщины ничем не отбрасывались, лишь пенные кони моря вгрызались в холмы, как лисы, и то, что властно держало Нанта и Доктора, кость конского черепа, бык и Отверженный, сошедшие со стены пещеры, – все это было Дом и мир Дома.
Доктор меня не видел, и вскоре я, Доктор моего сна, нездешний логик, создатель птиц, всецело поглощенный слежением за едкими отварами и тоской о забытьи, поднес ложку ко рту. Уже началась буря, с первым моим глотком раскатился гром, а когда я упал, молния перечеркнула ветер.
– В башне мертвец, – сказала женщина своему спутнику у входа в центральную залу.
– В башне мертвец, – откликнулось из углов эхо, наполнив Дом голосами. Прошли секунды, наполнив залу людьми, которые протискивались и спрашивали имя нового мертвеца.
Нант стоял рядом с Доктором. Доктор был мертв. В проходе к башне десятидневной смерти плясала женщина. Мужские руки лежали у нее на плечах. Прошли секунды, и девушки, обнаженные до пояса, танцуя, окружили ее; четыре шага приближали их к двери, четыре шага в танце относили обратно. В длинной просторной зале танцем они оплакивали умершего. Это был неровный танец, слепой, почти мертвый, за ним последовал танец забвения и детей – танец печальных, обнаженных до пояса девушек, дурмана и сна, танец бессонной яви. У моих ног лежал мертвый Доктор. Я встал на колени, провел по его груди, пытаясь нашарить колбу, но мертвые пальцы не разжимались.
Голос произнес рядом: «Разожми ему руку», я наклонился, и другой голос тихо сказал: «Не надо».
– Не слушайся его! – Слушай меня! – Разожми руку! – Не надо!
С размаху я ударил кулаком в темноту, откуда слышались голоса, и вновь рука стала деревом.
К полудню буря усилилась. До темноты башня содрогалась и черепица слетала с крыши. Шторм насылали: море, морское дно, корни леса. Но вот все заглушил гром, который затопил два несогласных голоса, в глаза сверкнула из окна молния, изломанный огненный хвост. А те всё танцевали в сгустившихся сумерках, в порывах неутихающей бури, танец вел полуобнаженных девушек к дверям – торжественный, ритуальный танец о смерти, пришедшей в дом.