Видите, в этой трагедии много людей замешано. И фермеры, и сборщики лимонов, шоферы, большой магазин "Сэйфвей"... Джим-старший тоже, конечно же, от своей доли ответственности не отказывался. Он - виновнее всех. Но он до сих пор выйти из пике не может, сказал мне Говард Сиэрз. И все равно из этого надо как-то выкарабкаться и жить дальше.

У всех сердце разбито, правильно. Но все равно.

Не так давно жена Джима-старшего заставила его открыть маленький кружок резьбы по дереву тут, в городе. Теперь он пытается выстругивать медведей,

тюленей, филинов, орлов, чаек, кого угодно, только не может закончить ни одну зверюшку, как мистер Сиэрз считает. Беда в том, продолжает Говард Сиэрз, что стоит ему оторваться от своего токарного станка или резака своего, как он видит: сын из воды ниже по течению вырывается, поднимается в воздух - наматывают его, так сказать, - и вращается, вращается кругами, пока его совсем не поднимут, выше елей, щипцы из спины торчат, а вертолет разворачивается и уходит к верховьям под рев и треск пропеллеров. Вот Джим-младший проплывает над спасателями, что собрались вдоль берега. Руки его торчат по сторонам, брызги с него летят. Он еще раз пролетает над головами, теперь поближе, а через минуту возвращается, чтобы его положили - нежно-нежно так - прямо к ногам отца. Человек, увидевший теперь в жизни всё - как его мертвый сын поднимается из реки в хватке железных щипцов и вращается, вращается кругами над самыми верхушками деревьев, не захочет больше ничего, только умереть. Но умирать - это для самых сладеньких. А сладость он помнит, когда вся жизнь была сладка, когда сладко даровали ему эту другую жизнь.