Я таки предложил им готовиться к длительной борьбе, потому что за эти два дня, 16-е и 17-е марта, убедился в соглашательстве и трусости части лидеров, насмотрелся на раздоры в лидерской среде, отодвигавшие общую победу. На «броневичке», Андрей Архипов угадал, обстановка была не из легких. Нельзя сказать, однако, что все они были озабочены только тем, чтобы не допустить Жириновского к микрофону. Обиженный за что-то на Бабурина, Анпилов очень долго не давал ему слова, и тот уже хотел было, замерзший, покинуть трибуну. Генерал Макашов, его собирались выбрать Президентом, но не выбрали, струсив, в Вороново, был оттеснен куда-то в задние ряды. Я молча ему сочувствовал, так как решительный человек — Макашов вынужден был подчиниться темпу людей нерешительных… Короче, на «броневичке» царила нервозность, и после своего выступления я был счастлив сбежать вместе с Володей Бондаренко к редактору «Дня» — Проханову, домой. Я серьезно в тот день впервые задумался о том, что лидеры наши в большинстве своем — бояре в высоких шапках. Бояре, попавшие в бояре при перестройке, за заслуги при прошлом режиме, беспомощные во все более резкой и капризной, переменчивой погоде русской политики. Участвуя 16-го марта в гостинице «Москва» в заседании Оргкомитета съезда (присутствовали Виктор Илюхин, Сажи Умалатова, Макашов, бывшие депутаты Голик и Крайко), я видел, как умеренные Голик и Крайко сумели сбить Оргкомитет съезда депутатов СССР (а на следующий день и съезд) с радикального пути. На следующий день, 17-го метались мы, несколько радикальных националистов, по залу ДК в Вороново, сталкиваясь с таким же злым, как и мы, ругающимся матом Анпиловым, метались от радикального депутата к депутату, от Петрушенко к Алкснису, пытаясь предотвратить неминуемое.