– В бикини?

– Ну, на худой конец. А лучше без…

И напоследок:

– Ты у меня не падай духом. Максик пусть и не Сережа Брин, но пооткладывал в оффшоры столько, что до конца света хватит. На твоем месте я бы уже планировала, куда из этой дыры уматывать. В Лондон, в Париж?

*

Про оффшоры Макс ничего не говорил Полине. Никогда. И этот конец света… Случайность или Ляля в курсе?

Неужели…

Вряд ли. Ничего нет в Ляле, что могло увлечь бы Макса.

И тем не менее лучшая подруга знает намного больше, чем законная жена, которая в ночь на 2001 год пересекает на своем “вольво” мост самоубийц, бесконечный, но всего лишь пятикилометровый Tappan Zee bridgе над Гудзоном, въезжая в темный и занесенный снегом штат Нью-Йорк, а там и в свой родной Нью-Джерси, “свалку возможностей”, как повторяет Брам, – имея на заднем сиденье уснувшего ребенка и бутыль “амароне”, навязанную вместе с визитной карточкой мастером половых покрытий, возвращаясь в выстуженный дом, где на столе стоят, оставшиеся не налитыми, бокалы-“флейты” – черненого серебра и с ножками из спаянных по вертикали цифр “2000”.

Год назад Макс получил в подарок от своей “крыши”, отъехавшей из Москвы на Запад. В лице товарища с фамилией – сальнее не бывает.

Черная метка?

Выпей, дескать, яду?

Вино подослано было, кстати, тоже, но даже ядом не с кем чокнуться в Америке. Поэтому Полина изымает из бара одну за другой все нераспечатанные бутылки, содеянные на территории бывшего СССР, набивает черный мусорный мешок, завязывает, выносит звякающую тяжесть через заднюю дверь и загружает один из заснеженных пластиковых баков, стоящих вдоль стены. Вот мой вклад в ваш бизнес.

Дома берет за ножки “флейты” и на кухне вталкивает в хромированный бак, выпуклая крышка которого, качнувшись наружу, отражает ее, как зеркало смеха.

*

А первого января, Полина точно помнит, она поехала в видеотеку и нашла там “Шайнинг”, про который говорил ей Брам.