...О, ну как же, ну как же! ну конечно же, конечно же! он представляет.

Еще бы, он хорошо представляет и твое недоумение, и скрывавшую бы это недоумение невольную улыбку твою, если бы ты увидела сейчас, ч е м  он занимается тут. Каждый день, каждое утро, с 9 до половины 12-го. Кроме субботы и воскресенья...

Но ты там, понятно, живешь своей жизнью и ничего не знаешь о нем. И не знаешь, естественно, что и тут, на этих вот сеансах, ты все два часа с ним, — все два часа, каждую минуту, каждый миг, всегда. Так уж это получается тут у него...

И этим ты постоянно мешаешь ему, мешаешь. Мешаешь потому, что он все время — все время — «уплывает» невольно к тебе. Все время мысленно «уплывает» к тебе, мысленно разговаривает с тобой, когда — ты же понимаешь — надо сосредоточиться и заниматься совершенно другим. Это еще хорошо, что Доктор не знает, ка́к управляет он тут собой, а то получил бы он от него. Это еще хорошо, что Доктор не знает.

— С закрытыми глазами  п о ш л и  в  н о ч ь, — вводит новую команду Доктор. — Вызвали зрительное ощущение темноты, ощущение густой темной ночи.

— Только ночь. Только густая, темная, мягкая черная ночь...

Вот такая команда. И хотя они заранее знают о ней и внутренне как-то готовятся, все равно она застает их как бы врасплох. То есть, у них не получается, у него, по крайней мере, не получается, чтобы сразу вот так переключить сознание с предыдущего упражнения и зримо представить себе, у в и д е т ь  эту черную ночь.

Не получается это никогда сразу...

И сначала приходится с усилием концентрировать внимание на представлении черного, с усилием вызывать в воображении это черное, эту густую черную ночь. Чтоб только потом, постепенно, после чего-то неясного, после слепой серой мути, чего-то мутного темного наконец-то проявился и очистился настоящий  ч е р н ы й  ф о н.