— Ночь, ночь... Густая, темная ночь...
— Представили себе ее — эту густую, темную, мягкую черную ночь. Вы одни, и перед вами — только ночь, только темная, черная, мягкая ч е р н а я ночь.
— Представили ее...
Голос Доктора — мягкий сейчас, бархатно-мягкий, бархатно-темный, черный. И говорит он — словно и сам, вместе с ними, уходит все дальше и дальше в эту густую, темную, мягкую черную ночь.
— Только ночь. Только мягкая черная ночь.
— Представили себе ее — мягкую, черную, непроницаемую.
— Близко рассматривайте ее, трогайте ее, касайтесь ее... Ощущайте ее, густую и мягкую, погружайте в нее свои руки — их не видно совсем... Кутайтесь в нее, как в мягкое черное покрывало; входите в нее...
— Только ночь... Только густая, темная, мягкая черная ночь...
Доктор то ходит по тесному их кабинету, то остановится и долго молча стоит. А они — каждый, кто как умеет, у кого как получается, — еще и еще вызывают зрительное ощущение густой темной ночи, вспоминают и стараются удержать в воображении бывшую когда-то им в действительности густую черную ночь.
— Только ночь.
— Только мягкая, черная, теплая ю ж н а я ночь...
Вот такая команда...
И ты, конечно, сама понимаешь, что он-то тут больше других старается представить эту вашу ч е р н у ю ю ж н у ю ночь, вспомнить их, ваши к р ы м с к и е н о ч и. Что всеми мыслями своими, всей неизлечимой памятью своей он давно уже там, в вашем Крыму. Да и где ж ему быть еще, где ему быть?..
Где ему быть еще, если его (через все, через всю его нынешнюю жизнь) постоянная навязчивая мысль — о тебе, постоянная навязчивая память — с тобой, постоянная навязчивая вина — ты. Где ж ему еще быть?..
...И все равно, все равно; все равно он осматривается, ищет что-то глазами, пытается сориентироваться — где́ он. Ни на одном сеансе он не может представить какую-то «ночь вообще» и не знает, умеет ли кто. Лично ему всегда надо увидеть какую-то конкретную ночь, в каком-то конкретном месте, где подобная ночь ему в действительности была. Только всегда надо — «зацепиться» за что-то, за какой-то знакомый ориентир.