— Лев Николаевич! как лучше приготовлять телячьи котлеты: жареными, в сухарях или паровые, под белым соусом?

Что он мог бы ответить?

— Голубчик! я — вегетарианец! По-моему, ни так ни этак котлет готовить не следует!

А между тем, к Толстому только и обращаются, что с вопросом:

— Как лучше приготовить котлеты?

А между тем его ответы вызывают глубокое волнение в сердцах.

Одни радуются:

— Смотрите, сам Толстой…

Другие опечалены:

— Как Толстой, в такую минуту…

Между тем тут нет причин ни для радости ни для печали.

— Что же, значит, Толстой сейчас не нужен?

Нужнее, чем все мы, вместе взятые. Потому что мы исчезнем, а вечность останется. Толстой же занят вечными вопросами человеческого духа.

Мы заняты этой и следующими минутами. Великое и почтенное дело. Но ведь надо же заниматься и вопросами вечными. Они тоже стоят внимания.

Не надо только к человеку, думающему над вечностью, приступать с вопросом.

— Что сегодня готовить?

Мы все немножко — Ксантиппа по отношению к этому Сократу.

— Да, но если вопрос насущный? Какое же жестокосердие в эту минуту заниматься «своими кругами»!

Приходится слышать такие речи.

При чём же тут жестокосердие?

Человек искренно убеждён, что всё, что мы делаем, не то, что надо делать.

Его спрашивают.

Он отвечает, как должен человек отвечать, — искренно, чистосердечно:

— По-моему, всё это, господа, ни к чему. Нужно не это. А это неважно.

Это не индифферентизм.

В великом сердце Толстого нет места для индифферентизма.

Это врач, великий врач, к которому приходит больная, страдающая глубоким, смертельным недугом, но не желающая лечиться ничем, кроме лавровишневых и валериановых капель, и спрашивает:

— Доктор, что мне лучше принимать: лавровишневые капли или валерьянку?