Он отвечает ей, с глубокой грустью отвечает:

— Сударыня, принимайте то или другое, — решительно безразлично Я вам прямо должен сказать: ни то ни другое вам не поможет.

Верны ли его знания? Или он заблуждается, считая свои знания верными?

Но он так думает, он в этом убеждён, он так верит. И его долг сказать то, что он думает, только то, во что он верит.

Позвольте кончить тем, с чего я начал.

Было бы превосходно, если б Диоген ответил Александру:

— Дай мне столько-то денег.

Он мог бы раздать их беднейшим жителям города, Сделать несколько добрых дел.

Только тогда не было бы Диогена.

Не было бы этого образа, — голого грека, лежащего на песке около бочки и отвечающего даже Александру Македонскому:

— Всё, что ты можешь сделать для человека, это — посторониться от солнца!

И этот образ не заставлял бы задумываться поколения и поколения и не освещал бы ярким ироническим светом вздорность и пустоту всего, кроме свободы духа.

Было бы в тот вечер несколько сытых греков, которые на утро были бы снова голодны. И исчезла бы из истории человечества фигура Диогена.

Было бы это хорошо? Не было бы это потерей?

Я очень боюсь, что какой-нибудь придирчивый читатель, — с тех пор, как стали говорить о свободе, стали все придирчивы, — боюсь, что придирчивый читатель скажет:

— Что это? Вы, кажется, «защищаете» Толстого?

Избави Боже.

Я ещё не сошёл с ума и не собираюсь загораживать Монблана от ветра своей спиной.

Но в последнее время, по поводу телеграмм, ответов на вопросы «сегодняшнего дня», столько приходится слышать о Толстом, что мне хотелось поделиться на эту тему своими мыслями.

И сказать и радующимся, и опечаленным, и негодующим, — есть даже и такие:

— Господа. Нет оснований ни радоваться ни печалиться. А негодование уж совсем запоздало. На несколько десятков лет.