Что же касается до воздуха, которым ему советовали пользоваться, то он утверждал, что, просыпаясь утром, он прикладывал лицо к отворенной форточке и насасывался воздуху на целый день. Врачи и друзья пожимали плечами и оставляли его в покое. Таков мой приятель Никон Устинович. Он любил Зуровых и бывал у них раз в месяц, но как это казалось ему выше сил, то он нарочно познакомил меня с ними.

- Ходи к ним почаще, братец, - сказал он мне, - они прекрасные люди, я их страх как люблю; да требуют, чтобы я раз в неделю бывал у них - эка шутка! Так, пожалуйста, ходи ты за меня и сообщай новости им обо мне, а мне об них.

К нему-то я отправился после странности, замеченной мною у Зуровых, в надежде, что он, как старый знакомый зная всё касающееся до них, объяснит и мне. В ту минуту, когда я зашел к нему, он замышлял о перевороте на левый бок.

- Здравствуй, Никон Устиныч, - сказал я. Он, лежа, кивнул головой. Здоров ли? - Он опять кивнул, в знак подтверждения: Никон Устинович даром не любил терять слов. - Зуровы тебе кланяются и пеняют, что ты совсем разлюбил их. - Он потряс головой в знак отрицания. - Да промолви же хоть словечко, мой милый!

- Вот... погоди... дай расходиться, - наконец медленно произнес он. Сейчас подадут мой завтрак, так я, пожалуй, и привстану.

Через пять минут человек с трудом дотащил к столу то, что Никон Устинович скромно называл "мой завтрак" и что четверо смело могли бы назвать своим. Часть ростбифа едва умещалась на тарелке; края подноса были унизаны яйцами; далее чашка или, по-моему, чаша шоколада дымилась, как пароход; наконец, бутылка портеру, подобно башне, господствовала над прочим.

- Ну вот теперь я... - начал было Тяжеленко говорить и вместе привставать, но ни то ни другое не удалось ему, и он опять упал на подушку.