- Неужели ты один съедаешь столько?

- Нет, и собаке дам, - отвечал он, указывая на крошечную болонку, которая, вероятно в угождение своему господину, лежала, как и он, постоянно на одном месте.

- Ну, Бог тебя суди! Однако, не шутя, - продолжал я, - не пойдешь ли ты со мной обедать к Зуровым?

- И! что ты! в уме ли? - сказал он и махнул рукой. - Лучше останься со мною: у меня будет славный окорок, осетрина, сибирские пельмени, сосиски, пудинг, индейка и чудесная дрочена. Сам, братец, командовал, как приготовить ее.

- Нет, спасибо; я дал слово; к тому же у нас нынче за столом будет интересный разговор о приготовлениях к загородным прогулкам.

Вдруг лицо Тяжеленки оживилось; он сделал над собой страшное усилие и - привстал.

- И ты! - И ты! - вскрикнули мы оба в одно время.

- Что значит твое восклицание? - спросил я.

- А твое?

- Мое, - отвечал я, - вырвалось от удивления, что давеча с Зуровыми сделались конвульсии, а теперь ты чуть не встал на ноги оттого только, что я заговорил о весне и загородных прогулках. Теперь ты видишь, что я воскликнул не без причины. Ну а ты отчего?

- Моя причина важнее, - отвечал он и поместил в рот кусок ростбифа. Я думал, что ты болен.

- Болен? Спасибо за участие, но с чего ты взял это?

- Я думал, что... ты заразился.

- Час от часу не легче! От кого? чем?

- От кого! от Зуровых.

- Что за дичь! Объяснись, пожалуйста.

- Погоди, дай... поесть. - И он тихо, медленно, как корова, жевал мясо. Наконец исчез последний кусочек; всё было съедено и выпито, и человек, принесший завтрак обеими руками, вынес остатки двумя пальцами. Я подвинулся ближе, и Тяжеленко начал:

- Заметил ли ты в эти три года твоего знакомства с Зуровыми что-нибудь особенное в них?

- До сих пор ничего.

- А поедешь ли летом в деревню?