Беда тоже пожала плечами и сказала:

— Странно. Зима. Сибирь. Землетряс. Странно. Будем спать.

Она плюхнулась рядом со мной с размаху, но вдруг вскочила, разогнув свое длинное тело, и абсолютно голая пошла на кухню.

— На, — принесла она большую чашку.

— Ну, Лю-уся! — проорал белугой мужик за окном.

— Что это? — спросил я, взяв чашку с какой-то светло-желтой жидкостью.

— Корки гранатовые. У тебя же… того, расстройство. От пельменей даже отказался.

Я офигел от такой заботы и послушно, до дна, выпил безвкусный, вяжущий отвар. Пусть теперь всем рассказывает, как она обо мне заботилась, а я ее бросил. Пусть.

Только я стал проваливаться в сон, как снова тряхнуло. Зазвенела посуда на кухне, залаял Рон, в прихожей по зеркалу мелко застучали висевшие на нем крупные бусы, доставшиеся Беде от бабки. Беда уже заснула. Спала она крепко, на спине, иногда всхрапывая, как подвыпивший мужик, и стянув на себя все одеяло. Я полежал, размышляя над тем, не послушаться ли администрацию города и не эвакуироваться ли с деньгами и паспортом, но решил не дергаться. Ведь мы не в высотном здании. Я потянул на себя край одеяла, куце укрылся и постарался заснуть. Только-только я задремал, с улицы раздалось громкое:

— Лю-уся!!!

— Люся! — чуть не рыдал неизвестный мужик.

Беда открыла глаза, сонно и длинно сказала что-то про козлов, повернулась на бок и снова заснула.

Я отвоевал еще сантиметр одеяла, пригрелся и снова стал засыпать.

— Ну, Люся! — завопил мужик уже сорвавшимся голосом.

Беда подскочила, сорвала с меня одеяло, закуталась в него, и стала рвать на себя балконную дверь. Она сражалась с ней долго, шпингалет был тугой, а я не спешил ей на помощь — меня о ней никто не просил. Наконец, она открыла дверь и вывалилась босиком на заснеженный балкон. Морозный воздух хлынул в квартиру, Рон, задышал, потянул носом, но к балкону не пошел.