Слышны голоса. Он пригибается, выжидает. Впереди небольшая лужайка. На груде камней сидит араб с мотыгой. Девочка, очень бойко жестикулируя, что-то быстро-быстро ему рассказывает. Шаг за шагом, насколько позволяет неуклюжая ловкость, Смотритель подкрадывается ближе. Оба мгновенно почуяли пришлого, и слова оборвались. Араб вскочил, мотыга осталась валяться у его ног. Старик явно что-то скрывает. Смотритель подходит к ним. На душе тоска. Он смущенно топчется, как бригадир, у которого на уме одни никчемные, мелочные заботы. Легкий ветерок путается в ресницах. Ей-Богу, если бы не боязнь показаться смешным, он даже спел бы им песенку. Молчат. Он растерянно улыбается, отводит взгляд и потихоньку — по возможности с достоинством — ретируется.

Они так и не проронили ни звука. Его непрошеное вторжение, из-за которого девочке пришлось прервать свой рассказ, заметно испортило ей настроение. Араб снова взялся полоть вокруг терновые кустики. Но Смотритель уже далеко, все глубже уходит он в Лесное Царство. Сколько времени он бродит там, а за каждым деревцем его ждут новые открытия. Да вот хотя бы — имена благотворителей. Это, оказывается, не просто какой-то там лес. У него есть имя, и не одно. На валунах прикреплены начищенные до блеска медные таблички. Он наклоняется, снимает очки и читает: Льюис Шварц, Чикаго; король Бурундийский и его народ. Юркие солнечные зайчики резвятся между букв. Эти надписи проникают в его сознание, как хвоинки в карманы. Что тут странного? Утомленная память старается очнуться, почерпнуть силы в этих лишенных обличья именах. Он впитывает их одно за другим, как губка, и, добравшись до вышки, может уже без запинки повторить все экспонаты собранной коллекции. Пресная улыбка трогает его губы.

Эрев-шабат.

В сердце поднимается волна грусти. Рассудок ясен как никогда. «Мы сбежим отсюда в воскресенье», — вдруг шепчет он себе и начинает мурлыкать какой-то мотив. Сперва еле слышно, но чем дальше, тем громче, смелее бросает он песню в предвечерние небеса.