— Но где? В самом деле, где?

Да, ему положительно нужно одиночество. Переосмыслить многие старые понятия, попытаться сосредоточиться на все более овладевающей им гнетущей усталости, проникнуть в ее суть. Но тогда он должен попасть в тюрьму, настоящую, без поблажек. Он себя знает (вымученная улыбка): стоит найти норку, юркнуть в нее, как тут же выясняется, что она сквозная. Туннель. Нет уж, увольте от одолжений. Либо — либо.

Одни принимают эти малоубедительные доводы, растерянно пожимают плечами и уходят. Но другие, настоящие друзья, чьим женам он симпатизирует, парочка без году неделя доцентов, те, кто напоминает ему о прекрасных днях юности и еще не забыл удивительные по своей оригинальности и глубине высказывания, которыми он щедро и непринужденно сыпал, когда они еще все вместе сидели на студенческой скамье, те, кому небезразлично его будущее, отлично понимают, что надвигающаяся весна для него во сто крат опаснее, поскольку его отношения с их женами, до сих пор протекавшие вяло и безболезненно, под воздействием небесной голубизны начнут бурно прогрессировать. Вполне естественно, что в один прекрасный день они «неожиданно» встретят его на улице и, просияв, воскликнут: «Вот что, голубчик, мы наконец нашли для тебя панацею от всех бед!» И он весь обратится в слух и выкажет радостную готовность немедленно принять их советы, но в глубине души слукавит, предусмотрительно оставив себе широкий путь к отступлению.

— Ну?

Лесной сторож. Он служит лесу. Спасает лес от пожаров. Да, это нечто принципиально новое. Причем работа легкая, мечта, а не работа. Полное, абсолютное уединение, и там он сможет собрать воедино осколки своего Я.

Где они откопали эту идейку?

В прессе, конечно. В тихом шелесте ежедневных газет.

Он поражен. До гомерического, почти истерического хохота. С чего вдруг? Что за мысль? Лес… Какой лес? А что, тут водятся леса? Ну, учудили!