Так будет и завтра, и в другие дни.
Только начало светать, когда он раскрыл книгу. Но что за дикая, варварская песня доносится издалека? Не отрываясь от букв, нашаривает бинокль. В воздухе пестрая тишина. Меж веток дрожит и переливается лучистая филигрань. Взгляд продолжает машинально ползти по строчкам, но сосредоточиться уже невозможно. Краем глаза он следит за группой, тянущейся через Лес. Сколько им лет? В чьих краях их корни? Молодцеватые юнцы. С расстояния это здорово смахивает на шествие крестоносцев. С той лишь разницей, что нынешние бабы почти голые. Его начинает бить озноб, становится нечем дышать. Слабеющей рукой он стаскивает очки и бессильно утыкается носом в страницу. Спустя полчаса они тут как тут. Потребности все те же: «попить» и «обозреть». О, они наслышаны, что отсюда открывается великолепный вид. И об ученом тоже. Они тихо-тихо. Толпу за толпой тащат гиды в его комнатку, которая превратилась в своего рода общественное достояние. Стоит этой публике разбрестись, как по всему Лесу уже горят костры — его как раз для того и сажали! Вечером, как обычно, он совершает обход по пяти холмам. Что движет им — чувство долга или подсознательное стремление заявить о себе? Бродит от костра к костру, но никогда не подсаживается к обществу, готовый в любую минуту ускользнуть в заросли. От песнопений с души воротит, а больше всего раздражают назойливые шепотки. «Летний зной ночной, и лунный блин с краев уж подгорел…» В листве беспрестанно что-то мелькает.
Мелькая за стволами, гуляющие сменяют друг друга.