Девицам не нравится. Не красавец, конечно. Но неужто ему не под силу растопить чье-то сердечко?

Они разводят костры, чтобы подогреть еду и изнеженные телеса. Он в тревоге — как лицо ответственное. Лес сплошь в огоньках, веселые голубоватые дымки змеятся к кронам. Пожар — не пожар. Ни на миг не выпускает он из поля зрения этих развеселых, горланящих песни букашек.

Под вечер решает обойти дозором свое орущее на все голоса и мерцающее всеми цветами пламени хозяйство и предостеречь от всевозможных неприятностей. Мягко и бесшумно подступает к кострам; отдыхающие точно безмозглые мотыльки, так и лезут в огонь. Заметив незнакомца, вздрагивают от неожиданности, как по команде вонзают в него десятки молодых задорных глаз. Гиды проворно вскакивают на ноги.

— А… вы… чего…?

— С огнем поаккуратней! Одна шальная искра, и нет леса.

Они наперебой успокаивают его. Прикладывают ладони к худосочной юношеской груди и клятвенно заверяют, что шальным искрам спуску не дадут! И меру знать будут! И как он мог плохо о них подумать?!

Он отступает. Стоя поодаль, укрывшись в рваных багровых полутенях, он долго смотрит на людей. Девушки оголили белоснежные ножки. Трепетные козочки. Слышно, как потрескивают поленья. Он до боли сжимает кулаки. Согреть бы руки. Хоть самую малость.

— Присоединяйтесь! — учтиво приглашают его. А то им неловко, он все стоит да стоит.

Спасибо, нет. В другой раз. Ему еще нужно заниматься. Гранит науки, так сказать, целый ворох книг. Видели же. Теперь можно задумчиво удалиться. Но, скрывшись из виду, он прячется в пушистых колючих лапах, жадно вглядывается в пламя, в девушек, и вот уже костры затягивает пеплом, а люди затихают под уютными пледами. Это племя из мира, где живут от спанья до спанья.