одну из женщин, а Урибе провожал домой подгулявших пьянчужек. В этот вечер Ривера не побил Урибе. Прислонившись к фонарю, уперев руки в бока, он чувствовал себя униженным и задетым.

Урибе, видя, что хозяин чуррерии не обращает никакого внимания на его стук, уселся на край тротуара и мрачно уставился осовелыми глазами на струящиеся под ногами потоки воды.

Женщины, став в кружок, обсуждали дальнейшие действия. Считая своих друзей вдрызг пьяными, они говорили, не заботясь о том, что их могут услышать.

— Надо найти такси.

— Так поздно не найдешь.

— Хоть бы стоянку здесь устроили.

— Лучше самим поискать. Может, на Аточе...

— А ты думаешь, он пойдет?

— Мы его дотащим.

Они взглянули на Риверу.

В мертвенном желтоватом свете фонаря резко выделялись мелкие морщинки на его бескровном лице.

Дождь прекратился, но с мокрых балконов на тротуар продолжала стекать размытая краска (так линяют подкрашенные глаза у плачущей женщины), и тротуарные плиты будто впитывали в себя трепетный свет зари, смешанный с белесой пеной, которую выплевывали стены домов.

Улица по-прежнему была пустынна; казалось, влажный асфальт поглощал шум шагов. Где-то вдалеке раздался властный мужской окрик, громкий топот ног и цоканье скользящих копыт.

Маленькая женщина подошла к Урибе и потянула его за лацканы пиджака.

— Пойдем, Танжерец,— сказала она.— Будешь здесь торчать, совсем окоченеешь.

Урибе не пошевелился.

Женщина помедлила немного, не зная, что предпринять дальше; в доме напротив открылась дверь, и толстощекий паренек с любопытством разглядывал их.

— Танжерец!

Она схватила его за плечи и кое-как поставила на ноги.

Урибе тупо смотрел на нее и лениво тер глаза.

— Уфф! — выдохнул он.— Бабы — гориллы.