Они пошли по улице*.

— А он?

Проходя мимо фонаря, возле которого стоял Ривера, Урибо указал на него пальцем.

Женщина снова потянула его за рукав; платил Урибе, и Ривера ее не интересовал.

— А-а, черт с ним. Ты же видел, как он обращался с тобой. Оскорбил тебя. Он плохой друг.

Урибе снова обернулся и заносчиво посмотрел на приятеля. Ривера стоял, привалившись к фонарю; сигарета косо торчала у него изо рта, и он горько улыбался.

Урибе в нерешительности остановился. Затем, припомнив недавние оскорбления, которые нанес ему Ривера, угрюмо поджав губы, буркнул:

— Ладно, пошли.

Он сказал это, словно внезапно обрел безграничную власть над товарищем, но из каприза не пожелал воспользоваться ею. Взял под руки обеих девиц и презрительно повернулся спиной к Ривере.

Рауль тут же швырнул на землю сигарету, застегнул пиджак и быстро зашагал в противоположном направлении.

Урибе с женщинами молча взбирался вверх по улице. Холодный ветер кружил клочки бумаг на зеркалах луж и срывал с губ легкие облачка белого пара.

Урибе улыбался. Короткий отдых на тротуаре, во время которого он даже немного вздремнул, отрезвил его. И теперь, когда он проходил мимо шеренги однообразных фасадов, ему чудилось, будто дома идут вместе с ним. Как обычно, он шел, не зная куда, ноги сами несли его, и он послушно переставлял их. Винные пары постепенно улетучились, и вместе с рассветом в Урибе снова просыпались безумство и любовь к чудачествам.

— Брачные рыбы,— произнес он.

Эту пришедшую на ум фразу он вычитал в какой-то поэме, и она ему очень нравилась.

— Я сказал: брачные рыбы.

Женщины недоуменно смотрели на него.

— Ну, смейтесь! Надо быть веселым на рыбьих похоронах.

Он остановился посреди тротуара и вытащил из кармана маленькое зеркальце, оправленное в перламутр.

— Привет, старина,— сказал он, обращаясь к своему отражению. Он всмотрелся: освещенное утренним светом лицо его выглядело постаревшим. На лбу, вокруг глаз, в углах губ неведомый художник постарался нарисовать множество мелких морщин.