– Я потерял свою родину, – воскликнул он, разводя руками.

Лавессер взглянул на него, как на незнакомца, который только что подсел к нему за столик.

– Ну вот, теперь я вас больше не понимаю…

– Как это? – резко воскликнул Бриде, за негодованием пытаясь скрыть свое замешательство.

– Нет, я вас больше не понимаю.

– Вы не понимаете, что человек может испытывать отвращение от того, что его продали, предали, вся эта шайка из Национального фронта, вся эта банда жуликов и коммунистов!

Лавессер становился все более и более отчужденным.

– Это, если требуется, я понимаю, – сухо сказал он.

– Ну вот, вы видите, вы согласны со мной! – сказал Бриде, используя возможность естественным образом сбавить тон.

– Нет, я с вами не согласен, – продолжил Лавессер, обращаясь к Бриде, словно только что с ним познакомился.

– Теперь уже я вас больше не понимаю, – сказал Бриде.

– Это потому, что мы совершенно по-разному смотрим на вещи.

– Вы находите?

– Да! Абсолютно! Мы, национальные революционеры, мы не были удивлены тем, что произошло. Мы предвидели это. Мы твердили об этом. Мы не считаем, что многое потеряли. И поэтому у нас нет оснований для гнева. Прошло время пустого горлопанства. Мы не хотим более слышать, как кричит не переставая, как это только что делали вы, француз на француза. Рождается новая Франция. И никто не может этому помешать.

– Ни евреи, ни коммунисты, ни франкмасоны!… – выкрикнул Бриде наугад, уже не представляя ясно, что следовало говорить.

– Их больше не существует. И если они слепы настолько, чтобы не понимать этого, чтобы противиться рождению этой освященной страданием Франции, чтобы желать коснуться ее, пусть кончиками своих окровавленных пальцев, этого чистого и славного дитя, то горе им. Эта Франция, чей девиз есть и будет: "Труд, Семья, Отчизна", обращена взором к нам, и если она призовет нас на помощь, мы сумеем ее защитить, будьте в этом уверены.