После встречи с Лавессером, Бриде испытал необходимость побыть одному, никого больше не видеть. Он сел в дальнем зале кафе. "Нечего делать в этом городе, – подумал он, – все они одинаковы. Это по-настоящему несчастные люди. И опасные, потому что полагают, что их долгое время недооценивали. Что не замечали их чудесных достоинств. Невозможно с ними спорить. Они убеждены, что власть, полученная из рук немцев, и так переходила к ним. Обстоятельства сложились так, что власть пришла к ним довольно-таки особым образом, но, поскольку она и так причиталась им, они никак не могли от нее отказаться".

Оплатив счет, Бриде вышел: "Я не могу возвращаться в отель. Бог с ними, со шляпой, бритвой и сменной рубашкой. Они могут ждать меня у дверей, чтобы отвести в отделение полиции, не юридической, как она называлась в Париже, а национальной. Никогда все не было еще таким национальным. Я просто-напросто сяду в поезд и вернусь в Лион. Там, я сделаю все, что должен сделать. Как жалко, что я не уроженец Котантена или Бретани. Я бы тогда нашел рыбаков, которые бы меня взяли в лодку. Но я из Берри, и, что до рыбаков, у нас ловят разве что на удочку".

Бриде шел вверх по Вокзальной улице. Обычно оглядываясь по сторонам, надеясь встретить приятеля, который выручил бы его, он шел, опустив голову. Он никого не хотел видеть. "И, как идиот, – думал он, – я вообразил, отправляясь сюда, что встречу людей, которые лишь делают вид, что за немцев, которые исподволь мне помогут… что между собой мы будем оставаться французами, что мы будем поддерживать друг друга".

На подходе к Вокзальной площади, внимание Бриде неожиданно насторожилось. Было очень людно. Стояли даже наемные экипажи с бахромой по краям козырьков. Но в четырех-пяти местах вдоль бесконечного фасада здания вокзала наблюдалась одна и та же сцена, которая привлекла взгляд Бриде.