— Что это было? — спросил Нэнквисс.

— Лосось мудрости, орехи мудрости, — коротко сказал Файтви. — В больших дозах делают человека поэтом и провидцем, но с тобой я вроде не перестарался.

— Вон оно что, — сказал Нэнквисс, и ему тут же представилась большая разлапистая сосна.

…У Файтви-ап-Родри была одна особенность. Для него все его сны мало чем отличались от яви, потому что все они были связаны между собой, и следующий начинался там же, где заканчивался предыдущий. Из-за этого он не отдавал предпочтения ни сну, ни яви, и обе свои жизни рассматривал одинаково серьёзно. Ведь случись ему во сне повздорить с кем-нибудь, он отнюдь не избавлялся от собеседника навсегда при пробуждении, а мог быть уверен, что на другую ночь тот всё ему припомнит. «Если во сне, перед тем, как проснуться, я вымыл горшок и поставил его на полку, — усмехаясь, объяснял Файтви, — то на другую ночь, если мне вздумается варить кашу, я знаю, где горшок. Но зато если уж я во сне задолжал кому пару монет, то через сон-два отдавать всё равно придётся». Конечно, всё это удивительное положение вещей имело свои слабые места: например, поскольку Файтви жил одновременно в обоих мирах, его, естественно, можно было убить и там, и там. Вдобавок к этому он имел обыкновение неожиданно засыпать в самый неподходящий момент. Бывало это тогда, когда люди из сна резко его будили, отчего он проваливался в сон прямо на ходу. Случись такое в разгар битвы, Файтви пришёл бы конец, но, к счастью, Файтви-ап-Родри не владел ни одним видом оружия, и все случавшиеся на его веку битвы легко обходились без него.

Во всём остальном Файтви-ап-Родри был абсолютно нормален. Было в нём и ещё кое-что, отчего он сразу понравился Нэнквиссу: у Файтви тоже был зуб на человека по имени Фланн Мак Фиах, с которым он учился вместе в магической школе в Уэльсе и которого теперь разыскивал. В деле была, надо думать, замешана женщина, так как Файтви не любил много говорить об этом, а если и говорил что-нибудь, то так, будто зашивал себе при этом свежую рану иглой дикобраза.