Он бросил свои турухтанические манжеты и сказал:

— Я, между прочим, серьезно…

— Так, — отвечал я, уже начиная злиться, — о чем это серьезно, о том, что делать нечего?

— Нет, — он был не в настроении ссориться, видимо, — нет, не о том. Но разве вам не надоело — вот все это? — и он обвел рукой кругом.

Я обиделся за мою комнату. Конечно, у меня тут не Шатонеф,

— До обморока надоело, сознайтесь.

Я неопределенно качнулся. Герой мой продолжал.

— Вот-с. А я больше, знаете, не могу, я от всей этой прелести прокис и разложился: сегодня кабак, завтра кабак и далее. Не могу, честное слово.

— Выход?

— Ну, что-нибудь такое: путешественное.

— Пикник. Белые кофточки, лодка, коньяк на траве, стаканы, которые не хотят стоять на коврах и две чужих жены, так что не знаешь, которая более отвратительна, — так? не без луны?

— Бросьте, — лениво протянул он, — ну чего вы ершитесь — глупости. Это тоже надоело.

— Э, — сказал я, инсценируя любопытство, — да вы уж не о черной ли мессе мечтаете?

Он улыбнулся, как женщина, прямо глядя в глаза.

— Послушайте, — сказал я, привстав и взяв его за плечо, — да вы что-то, солнце дней моих, знаете и скрываете это, я вам прямо скажу, не по-товарищески…

Он хихикнул:

— Откровенно. Вы сегодня — прямо замерзающий мальчик из рождественского рассказа.

— Хорошо. Дальше?

— Я же вам и хочу все время рассказать, а вы не даете, — с тем и пришел.

— Слушаю.

— Не перебивайте. Я о серьезном путешествии мечтаю.

— Ой, да вы прямо говорите.

— Прямее этого быть ничего не может. Да серьезное путешествие — через лисий рукав папиной шубы и прямо…

— В Конфектбург