— Э! — сморщился он, — ей-ей, вы не кстати. Можете вы минутку помолчать?

— Готово, — сказал я и сел. — Валяйте. Половина шестого, работать, ясно, вы мне уж не дадите. Полагаю, вы мне сейчас выложите то, что она вам сказала, и то, что вы ей собирались ответить, да вовремя не сообразили — а мне скажете будто сказали. Таким образом получите полное удовлетворение, а я проскучаю полчаса. Идет — валите. А то вы по телефону будете, — это хуже.

Он опять занялся манжетами, потом глянул на меня улыбаясь:

— Догадливость у вас сегодня… в пределах филе-миньон. Ну — рассказываю. Вы должны отвечать на вопросы, однако, коротко и без этих ваших выкрутасов насчет происхождения моей жилетки и связи оной с миоценом. Вопрос первый: какого вы мнения о теории множеств?

— Синьор мой, кабалеро, эту теорию я уважаю и преклоняюсь перед сим творением праздношатающегося по небытию ума, — потому, что знаю о ней, за недосугом и адской моей ленью, не много более ее имени.

— Так. Но вы все-таки, — и он потряс неопределенно рукой в воздухе, — представляете себе вообще?

— В пределах туманности. Сто тысяч световых лет.

— Есть, — сказал он, поднявшись с дивана, — поехали. И надел шляпу.

— Стойте, — сказал я, — это что ж такое?

— Идем.

— Бросьте, дайте мне хоть завещание написать.

— Охота вам с этим поганым делом… пускай там, вам то ведь все равно ничего не попадет.

— Семья…

— Которая? — спросил он с презрением.

— Которая… — и я зачесал в затылке, — да пожалуй, что вы и правы: бой томагавками и вечная женственность — чистый вес без посуды — у разбитого корыта: зрелище глубинное.

— То-то и есть. Идемте. Я встал.

— Так на неделю, говорите? на службе скандал будет — ну, ладно, туда им и дорога: может у меня бабушка помереть, — от гнилого насморка, скажем?

— Ясно.

Улица была не веселее обыкновенного. Описывать это сокровище — время терять. Сегодня мой друг был при деньгах, и на вокзал мы ехали в славно-фыркающем Гочкисе.